17:30 

БДЫЩЬ

Mi re ne
03.10.2012 в 13:10
Пишет Archangel Michel:


Название: Mirror
Автор: Archangel Michel (Kaiske) & [J]~Milene~[/J]
Фандом: Versailles -PQ-
Пейринг: Kamijo/Teru, Yuji/Teruaki (читайте, и вы все поймете)
Рейтинг: NC-17
Жанр: angst, romance, dark-fic, hurt-comfort, psychology
Дисклаймер: отказ
Саммари: «Never thought you'd fuck with my brain». (с)
Размер: миди
От автора: Огромное спасибо басисту за кое-какую консультацию в процессе написания <3
Статус: закончен

читать дальше

продолжение в комментариях

URL записи

@темы: Ca m’enerve!, LOVE~love~love~love!!!, XD, Здравствуйте дорогой психиатр. Меня зовут Милен., Теруманьяк, говорить надо меньше, джига-дрыга, её звали Камиджо! "ойбляяя" - воскликнула я и потеряла крышу., и простите меня за мой фанатизм, няняня, пауки! пауки!.. Пауки заставляют танцевать степ!.. (с), прости, дорогая, я мудак, счастье - это состояние души, творчество псыха, ты олень!, утюг мало того что горячий, так ещё и тяжёлый, фанфик же

URL
Комментарии
2012-10-03 в 17:31 

Mi re ne
***

- Тебе должно понравиться, я точно знаю, - с радостной улыбкой заверяет Теру, раскрывая коробочку с пирожными, которую он принёс в качестве подарка. Подарка в честь чего – никто не знает, но сладость должна хорошо подойти к чаю. – Вообще я сам когда-то такие делал, но это было так давно… - гитарист смеётся, наблюдая за тем, как Камиджо заваривает чай.
Крепкий, чёрный, с очень ярким терпким запахом корицы.
- Откуда ты знаешь, что мне может нравиться? – лукаво спрашивает вокалист, прикрывая глиняный чайничек сложенным полотенцем и садясь напротив Теру.
Этот вопрос Теру смущает, он отводит взгляд, стараясь понять, почему он так реагирует.
- Ну…. Мне кажется, я достаточно хорошо изучил твои вкусы, - следя за горячей жидкостью, наполняющей чашки, все-таки уклончиво отвечает он.
Камиджо только тихо усмехается, не оставляя без внимания ни одного жеста Теру. Он уже давно перестал оправдывать себя тем, что он – новый человек в его жизни, или тем, что ему просто хорошо проводить время со своим гитаристом, или… чем это ещё можно оправдать? Да и зачем? Глупо оправдывать уже настолько явное влечение и желание быть только с ним.
Делая первый, второй, и третий глоток обжигающего ароматного чая, вокалист продолжает любоваться Теру: какие-то почти незаметные жесты, едва уловимые эмоции на лице, в непроглядно-тёмных глазах. Даже в интонации голоса что-то изменилось, вот только что – Камиджо понять не может.
А принесённые сладкие яблочные пирожные действительно ему понравились и напомнили любимое зеркальное кафе. Что ж, действительно, по тому, сколько времени они там вместе провели, Теру совсем несложно было выучить пристрастия и вкусы Камиджо.
- Тебе знакомо такое чувство, как будто…
- Да?
Теру поднимает взгляд, облизывая губы, убирая крем с уголка губ. Теру почти всегда перебивает Камиджо, когда тот просто задумывается или намеренно делает паузу, но это вокалиста только смешит и кажется ему забавным.
- Как будто ты существуешь где-то ещё. В другом мире, параллельной реальности, не знаю, как это назвать.
Слабая улыбка и тёплое, пряное золото в карих глазах. Как карамель. Теру почти не придаёт значения словам Камиджо, больше заостряя внимание на его интонации, тоне голоса и приятном мягком тембре.
- Вообще есть немного… - в конце концов, честно признается гитарист, - Но мне почему-то кажется, что каждый хоть раз в жизни чувствовал что-то подобное.
Он пожимает плечами и тянется за третьим уже по счету пирожным. Но его рука так и не достигает прозрачного блюдца с пирожными, потому что её накрывает ладонь Камиджо. Мгновение, и вокалист переплетает их пальцы, довольно улыбаясь смущению на лице Теру.
- Может быть. Но ты знаешь, мне даже нравится об этом думать.
- Что?..
Камиджо тянет к себе руку гитариста и легко целует в раскрытую ладонь.
- Нравится думать, что где-то ещё есть такой же я. Только немного другой.
- Почему?
Теру сложно не выдать почти отчаянного смущения, сложно показать равнодушие. Потому что симпатию скрывать очень, очень сложно, а он сомневается, что их с Камиджо отношения еще подходят под такое простое и короткое определение как «симпатия». Всё немного иначе. Чуть сложнее. Сложнее настолько, что какая-то грань уже позади, и вернуться к ней нельзя.
Теру почти теряет нить разговора, думая только о том, что сейчас Камиджо держит его за руку, и это совсем не дружеское рукопожатие. И ему это нравится.
Нравится им обоим.
- Не знаю. Просто интересно так думать. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, каким ты видишь себя. Я имею ввиду, не себя - Настоящего, а своё второе Я. Своё отражение в зеркале, если хочешь.
Камиджо отпускает ладонь Теру, глядя ему в глаза и спокойно улыбаясь. На самом деле, весь этот разговор не несёт никакого смысла, даже при том, что Камиджо действительно интересно это знать. На самом деле разговор – это просто способ растянуть время, поток бреда, который, несомненно, можно было думать в одиночку, но вдвоём куда интереснее.
- В зеркале я вижу себя, - пожимает плечами Теру, снова опуская взгляд в прозрачную кружку с чаем.
- А если хорошо подумать?
Если подумать, Теру внезапно понимает, что бывал он у Камиджо дома уже довольно много раз, но впервые они вот так на пару потеряли счет времени, расположившись в уютной гостиной, полумрак которой рассеивается только приглушенным светом настенных светильников. Здесь кажется так тепло, уютно, карамельно, почти так же уютно и сладко, как, должно быть, может быть в объятиях самого Камиджо.
Теру никогда не думал, как это – обнимать вокалиста и позволять ему прикасаться к себе. Но когда Камиджо чуть настойчивее тянет его за руку, заставляя сползти с низкого кресла, Теру даже не удивляется, и все кажется каким-то чересчур правильным.
- Посмотри туда.
Голос вокалиста над ухом ушел вниз до чуть хриплого шепота, настолько интимного, что пробивает дрожь. И Теру безропотно позволяет подвести себя к огромному зеркалу в тяжелой светлой раме, так же, как позволяет Камиджо обнимать себя за талию со спины, мягко касаться щекой волос, едва ощутимо задевать приоткрытыми губами мочку уха. Только дрожь становится все сильнее и сильнее, но Теру не обращает внимания на нее, так жалея, что он не волшебник и не может заставить это мгновение застыть.
- Униженный. Сломленный морально. Почти погибший подросток, - в полголоса говорит гитарист, закрыв глаза и невольно облизнув враз пересохшие губы, - Наверное, именно такое мое второе Я.
- Почему? – в голосе Камиджо нескрываемое любопытство, но Теру замечает не это. Он чувствует, что осторожные изящные руки ласкают его тело, едва прикасаясь, но там, где они коснулись, кожа начинает гореть и покалывать даже сквозь одежду.
- Я не знаю. Ты попросил сказать – я сказал. Что-то еще имеет значение?
«Что еще имеет значение, Ками, если все мои силы сейчас уходят на то, чтобы не развернуться в твоих руках, не впиться в твои губы, которыми ты сейчас так бесстыдно меня дразнишь?» - поток мыслей, от которых бросает в дрожь еще сильнее, чем пару минут назад.
Молча, без лишних слов и с какой-то роковой решимостью Камиджо низко опускает голову, впиваясь губами в шею Теру – со стороны это выглядит так пошло, и одновременно так ужасающе возбуждающе. На миг кажется, что вокалист просто шутит, примеряя на себя образ вампира, и сейчас со смехом поднимет голову, но внезапно Теру чувствует ощутимое прикосновение зубов, сжимающих кожу на шее до приятной боли, и сразу следом – стрельнувшее по позвоночнику наслаждения от легкого касания кончика языка. Не сдержавшись и тяжело простонав, гитарист резко закидывает одну руку назад, запуская пальцы в волосы Камиджо, и доверчиво открывает ему шею, чувствуя, что свободной рукой вокалист крепко перехватил его под талию.
Слова не нужны, они забыты. И больше они оба не произносят не единого слова, тишину утопающей в золотом свете гостиной разрывает лишь звук поцелуев и хриплое тяжелое дыхание.
О том, что Теру может так целоваться, Камиджо даже предположить не мог, в какой-то момент совершенно покорно принимая тот факт, что гитарист перехватил инициативу и завелся буквально с пол-оборота. «В тихом омуте черти водятся» - проносится в мыслях, но уже все равно, небесное ли это влечение или дьявольское. Камиджо желает сейчас Теру так, как, наверное, еще никогда никого не хотел, этот особенный коктейль из нежности и безудержной страсти заставляет его дрожать вместе с гитаристом, и дрожащими же пальцами расстегивать мелкие пуговки его нелепой клетчатой рубашки. Он оба, несомненно, видели уже друг друга без одежды, но это совершенно не то, и сейчас, спуская с плеч любовника рубашку, Камиджо может с уверенностью говорить, что вот теперь их знакомство полностью завершилось.

URL
2012-10-03 в 17:31 

Mi re ne
В спальне темно, не считая неясного света, льющегося в окна, но этого достаточно, чтобы видеть все. Теру борется со своей робостью, сначала позволяя себе тихо стонать и извиваться в умелых руках вокалиста, а потом и тихонько просить его сделать что-то, что особенно приятно. Например, поцеловать еще раз в солнечное сплетение, и потом осторожно скользнуть губами ниже по животу, бесстыдно играя кончиком языка с сережкой в проколотом пупке. Теру прекрасно знает, что в любви всегда есть как минимум двое, и старается сам не отставать, раскрытыми ладонями поглаживая покатые плечи Камиджо, мягко опускаясь на грудь, лаская и осторожно растирая уже твердые от возбуждения соски. Судя по тому как Камиджо судорожно вздыхает, на миг остановившись и вскинув голову, едва заглушив стон, готовый сорваться с губ – такая ласка ему более чем по душе.
Теру едва успевает сдержать рвущийся из груди вскрик, когда Камиджо решительно подминает его под себя, коленом разводя его ноги, не прекращая вылизывать впадинку пупка и крепко держа под бедра. Он хочет спросить, что вокалист собрался делать, но слова застревают в горле, тем более что спрашивать уже и не нужно. Сердце бешеной птицей колотится в груди, Теру ошеломленно распахивает глаза, собрав в кулаки смятые простыни и несильно дернув, чувствуя горячее дыхание Камиджо в самом низу живота, непроизвольно разводя ноги чуть шире. А потом стон сдержать уже не выходит, пальцы одной руки путаются в волосах вокалиста, слабо сжимая почти в такт, и хочется кричать от неотступного, острого, истинно мужского наслаждения, и это ни капли не стыдно, потому что до одури хорошо. С трудом приподнявшись на локте, Теру чувствует, что у него горят щеки, но не может отвести взгляд от Камиджо, который так крепко держит его под бедра, так глубоко берет в рот его член, то и дело выпуская, чтобы подразнить головку кончиком языка, а потом все быстрее и быстрее, срываясь в какой-то бешеный, звериный ритм. Не удержавшись на локте, когда Камиджо резко проникает в него двумя пальцами, Теру со стоном падает на спину, и молчать уже больше не может, отпустив себя и начав бессовестно подаваться бёдрами навстречу, двигаясь быстрее и быстрее, не зная, что его больше сводит с ума – восхитительный минет или трахающие его пальцы. Всего этого слишком много, Камиджо творит с ним что хочет, доводя до какой-то особенной грани удовольствия, и потрясенный, задыхающийся от наслаждения Теру может только хрипло стонать его имя, не выдержав и закрыв ладонями лицо, прогибая спину все сильнее.
Когда именно вокалист возвращается поцелуями к его губам, Теру не понимает. В мыслях чётко обозначается только одно: он до жути возбуждён, ему нравится всё, что делает Камиджо, и ему хочется большего. А тот, кажется, собирается дразнить его столько, сколько это вообще возможно, изводя ласками и поцелуями.
- Ками, пожалуйста… - Теру дрожит и смотрит из под ресниц, чувствуя, что Камиджо тоже замер. По телу проходит волна жара, и потом резко – словно в ледяную воду. Камиджо определённо ждёт именно этого, и гитарист сдаётся.
- Возьми меня, - тихо, на выдохе, всхлипывает он и прикрывает глаза.
Жар становится невыносимым, так, что тяжело дышать. А Камиджо довольно улыбается, притягивая Теру к себе ближе и шепча что-то бесконечно ласковое, уткнувшись ему в шею.
Еще один жадный поцелуй, терзающий губы, нескромные ласки, везде - уже не стыдно и стыдно быть не может. Теру готов уже решительно ко всему, и с трудом выдерживает несколько томительных секунд, пока Камиджо разберется со своими ставшими уже слишком тесными джинсами. На миг становится холодно – вокалист отпустил его и куда-то исчез. Приоткрыв глаза, Теру видит, что Камиджо перегнулся всем телом вперед, к низкому прикроватному столику, и что-то ищет там, и дрожит всем телом, настолько, что гитарист не выдерживает, порывистыми поцелуями принимаясь ласкать его шею. Камиджо все-таки издает тихий стон, позволив парню целовать его, а после встает на колени между его ног, зубами вскрывая блестящую упаковку презерватива.
Скинуть с себя остатки одежды и замереть на пару мгновений, глядя на обнажённое тело на кровати. Совершенно уязвимый и беззащитный Теру. Сейчас. Перед ним. Камиджо не сдерживает глухого стона, снова склонившись, принимаясь осыпая поцелуями шею, плечи, грудь, снова лицо, скулы, такие желанные губы… Он уже совсем готов, не может ни минуты терпеть дольше, и через мгновение Теру выгибается под ним, чуть шире разводя ноги и тут же обхватывая ими двинувшиеся ему навстречу бедра. Захлёбывается воздухом, забывает, как дышать.
Их тела идеально подходят друг другу, движутся в каком-то общем ритме, не быстром, но сильном и уверенном, неповторимый звук влажно соприкасающейся кожи вынуждает хотеть еще сильнее, быстрее. Глубже. Они исследуют друг друга как в первый раз, хотя почему как? Камиджо ещё никогда не касался Теру так чувственно, откровенно, так нежно и осторожно, и в то же время – грубо, оставляя на руках следы пальцев, резких захватов. Приятная гладкость кожи на шее, груди, и ниже – руки, талия, бедра, так нетерпеливо, рывками двигающиеся вперед. Камиджо поднимает руки Теру вверх, прижимая к смятой подушке, умудряясь удерживать их. Почему-то это кажется ему крайне важным, хотя Теру и не думает вырываться.
Он вообще кажется самым счастливым человеком на свете, и в глазах его слёзы – от слишком сильного удовольствия, от боли, через которую приходит это удовольствие, ни с чем не сравнимое наслаждение близости. Частые стоны и всхлипы, крики, жадные глотки воздуха, никто из них не отдаёт отчёт себе в том, что происходит, как это происходит и сколько тянется. Оргазм обрушивается стихийно – сначала на Теру, и тот вскрикивает, тяжело застонав, а следом судорожно напрягается и Камиджо, несколько раз резко, не в ритм, дернув бедрами, входя очень глубоко, проникая до острой вспышки боли. И срывается, не издав ни звука, лишь замерев и откинув голову назад, ловя пересохшими губами рваный вдох. Общий экстаз оставляет их безвольными куклами лежать на постели, тяжело дыша, медленно приходя в себя, хотя оба знают, что это почти бесполезно.
Слегка отдышавшись, подождав, пока дыхание перестанет быть таким неровным, Теру крепко прижимается к вокалисту, чувствуя его объятия, и мелко дрожит, неприлично, счастливо улыбаясь.
- Всё хорошо? – у Камиджо голос такой хриплый и низкий, но он проникает Теру прямо в душу, и он может лишь согласно кивнуть в ответ. Камиджо подцепляет одеяло, сбившееся где-то в ногах кровати, и накрывает им дрожащего парня, который все крепче обнимает его за шею, не в силах отпустить от себя своего любовника.
Любовника?
Да, кажется, теперь так оно и есть. И что значит «теперь»? Теру пытается понять, когда же именно, в какой момент он и Камиджо перешли ту самую запретную черту, но никак не может найти это в памяти. Быть может, тогда, когда Теру остался ночевать у вокалиста, застигнутый дождём на ночь глядя? Или тогда, когда они шумно обсуждали в кафе последнюю композицию Хизаки? Или может быть сразу, при первой же встрече, первом пересечении взглядов?
Никто из них теперь не даст точного ответа на этот вопрос. Единственное, о чём сейчас думает Камиджо – он вряд ли отпустит теперь от себя Теру. Совсем не отпустит. Никогда.
«Ты мой», - тихо шепчет он в темноту, обволакивающую их, и совершенно искренне и приятно удивляется, когда слышит тихий шепот в ответ и согласное: «Твой», такое бесконечно усталое, хриплое от страсти.

URL
2012-10-03 в 17:32 

Mi re ne
***

Каждый день Теруаки тщательно готовится к вечеру. Теперь он моет руки несколько раз в день, больше, чем обычно, аккуратно застилает кровать одеялом, а потом садится в угол и ждёт.
Юджи обещал прийти. Этот странный человек, этот ужас, этот ненормальный, он – обещал – прийти. Значит, он придёт рано или поздно. Не сегодня, так завтра. Или послезавтра, через неделю…
Почему Теруаки так этого ждет – он сам не может понять. Сначала от страха. Первые дни. Просто боялся пропустить этот момент, когда Юджи войдёт в его комнату, тихо закрыв за собой дверь.
А потом… потом мальчишка стал ждать по привычке. Такое бывает, с ним и в обычной жизни такое часто бывало – чего-то ждать по привычке, а уж за блеклыми стенами этой больницы тем более. Он здесь постоянно чего-то ждёт, сейчас вот – Юджи.
В какой-то момент Теруаки понимает, что уже даже не боится предстоящей встречи. То есть, боится, конечно, и если этот ненормальный псих всё-таки придёт, он испугается точно так же, как и в первый раз. Но вместе с этим, Теруаки очень-очень хочет этой встречи. Ведь он был, был в этой дурацкой маленькой коробочке-палате не один! Не с санитарами и врачами, а с таким же, как он.
Обычным человеком. Они даже говорили. Кажется. Совсем немного, но говорили.
Теперь на каждой прогулке Теруаки ищёт взглядом знакомый силуэт, и не находит его. Тогда он привычно устраивается под деревом и напевает лёгкую песню, поймав себя на мысли, что, наверное, здорово было бы её сыграть. Например, на гитаре. Когда-нибудь в будущем.
С замиранием сердца оборачиваться в столовой – может быть, сегодня, ну вот прямо сейчас, там же, за своим столиком сидит Юджи, как обычно угрюмый и молчаливый, и такой же одинокий?
Но нет, нет, его всё ещё нет, и Теруаки уже готов поверить в то, что это было временное помутнение сознания. Такое ведь может случиться, когда тебя со всех сторон окружают сумасшедшие и люди в белых халатах?

- Эй… ты что, уснул?
Теруаки слегка вздрагивает, поднимая взгляд и не веря своим глазам. Под листвой деревьев, которая впервые показалась какой-то яркой, неприлично жизнерадостной, стоит Юджи. И смотрит прямо на него, едва заметно улыбаясь.
- Несносный мальчишка, отвечай, ты будешь писать музыку или нет?
- Да, - тихо выдыхает Теруаки, коротко кивнув головой. Он не знает, зачем он это говорит, ведь музыки у него нет, равно как и нет инструментов. Но всё это не важно.
- Да, я написал, - подыграть Юджи не так уж и сложно. Уже после этих слов он довольно улыбается.
- Так бы и сразу. Когда я услышу это?
- Ты можешь прийти сегодня… сегодня ко мне. Ночью, - стянув кепку с головы и поднявшись на ноги, оказавшись с Юджи примерно на одном уровне, Теруаки испуганно шепчет, оглядываясь по сторонам. Ведь их не услышат санитары? Они ведь не увидят Юджи снова так близко к нему, они его не уведут?
Ведь мальчишка чуть не сошёл с ума, пока ждал его, потеряв счёт дням. Сколько их было? Кажется, на самом деле не так и много, но для Теруаки… для него всё было иначе.
Юджи молча смотрит на него, стараясь поймать выражение глаз. Он не знает и даже особо не задумывается, почему из всех одинаково безликих теней в этой доме скорби, его выбор пал на самого безликого. Самого тихое и забитое существо, должно быть, вообще не склонное ни к какой агрессии. На мальчика, трагедия жизни которого заключалась в том, что он в какой-то момент не справился и предпочел уйти в себя, чем продолжать бороться с внешним миром. С постоянными скандалами родителей, с давлением старших братьев, давно повесивших на него ярлык главного «урода» в семье, с непрекращающимися нападками однокурсников в университете. Теруаки просто опустил руки и отошел в сторонку, с самаритянским равнодушием снося тычки и пощечины, и при первом же удобном случае попытался свести счеты с жизнью, потому что, по его мнению, она была пуста. В ней ничего не было. Ровно до того момента, пока однажды в столовой один псих с диагнозом параноидная шизофрения не стал спрашивать, какого черта Теруаки не пишет музыку.
Юджи ничего этого не знает, разумеется, и знать не может. Он вообще особо не вдается в причины и следствия, так всегда было – и в нормальной жизни, и в клинике. Просто ему так легче, легче жить со своими странностями, и не искать им логичных объяснений. Жизнь течет, подобно реке, а река Юджи – очень бурная, зачастую неконтролируемая, полная омутов и подводных камней, на которых запросто можно разбиться.
Кажется, впервые за все время их знакомства, Юджи не трогает Теруаки и не донимает его, просто прислонившись спиной к дереву с другой стороны и медленно съехав так вниз. Он сейчас по-настоящему счастлив. Потому что если гитарист действительно написал для него музыку, то у них наконец-то появился крохотный шанс все исправить. И вернуться в группу. И снова работать, как прежде, а еще, может быть, запланировать на лето мировой тур.
- Ты был в Испании? – тихо-тихо спрашивает он, не видя, но чувствуя, что Теруаки слегка покосился в его сторону, пожав плечами.
- Нет. Я не люблю чужие страны…
- Придется полюбить. Летом мы поедем в тур. Будет Испания… Италия… А последний концерт отыграем во Франции.
- Летом?.. Но лето ведь только что прошло.
- Ты такой смешной. Сейчас – весна. Ты разве не видишь?
Теруаки растеряно смотрит по сторонам, так, будто видит этот до последнего листика знакомый парк впервые. Задрав голову, он смотрит на низко нависшие ветки с крупными яблоками, и встает, тянется вверх, зацепив ветку и сорвав одно. Красивое. Зеленое, с одного бока красное.
- Вижу, - мальчишка садится, и в самом деле не понимая, как не заметил, что на дворе весна. Потерев яблоко о свою майку, он протягивает его Юджи, и их пальцы на миг встречаются.
- Я люблю сладости из яблок. Пироги или яблоки в карамели. На палочке.
Юджи забирает яблоко, но не ест его, как-то особенно трепетно держа в ладонях. А потом поворачивает голову, смотрит на Теруаки, и берет его за руку, все сильнее и сильнее стискивая его ладонь, так, что на бледной коже остаются бордовые отпечатки полумесяцев ногтей.
- Тебе надо идти репетировать. Я приду. А ты иди и репетируй. Мы должны написать хорошую песню, и тогда выберемся отсюда. Группа давным-давно нас ждет, понимаешь?
- Понимаю, - едва слышно отвечает новоиспеченный гитарист, и почему-то даже не обращает внимания на боль. Напротив. Боль пробуждает в нем страх, тот самый, который он испытывал, когда Юджи тенью проник к нему в комнату. Страх в сознании смешивается с каким-то странным желанием вцепиться Юджи в волосы и прижаться к его бледным бескровным губам. Он ведь еще никогда не целовал его. Но Теруаки и не заслужил, он только кричал и отрицал все, вместо того чтобы просто согласиться. Тем более музыка – это прекрасно. И если Юджи любит музыку, значит и он тоже – прекрасен.
Несмотря на то, что конченый псих.
Тихонько дергая рукой, Теруаки все-таки высвобождается, и бегом бросается к жилому корпусу, почему-то даже не думая о санитарах, или о том, что его поведение могут расценить как психоз.
Юджи остается сидеть под деревом, подтянув к себе колени, и все смотрит на яблоко в своих ладонях. А потом подносит ближе к лицу, закрывает глаза и глубоко вдыхает сладковатый запах, слишком ярко видя перед глазами проносящиеся картинки никогда не принадлежащей ему жизни.

Теруаки вновь боится пошевелиться, и вновь ему слишком страшно, что Юджи снова не появится. Точно так же, как не приходил несколько ночей до этого. А вдруг всё, что было сегодня – иллюзия или галлюцинация? Мальчишка уже приучил себя мыслить в подобном направлении. Это стало настолько привычным, что реальная жизнь за стенами лечебницы уже кажется нереальной. Должно быть, всё это – один большой длинный сон. Ну, ведь бывают сны, в которых люди проживают целую жизнь? А потом все закончится, сразу же, как только Теруаки проснётся… проснётся он, скорее всего, от воплей дорогой матушки из-за того, что опаздывает на учёбу. Потом надо будет найти книжки, тетрадки, ручки, закинуть всё это в сумку, и…
Будет немного жаль, если всё, что с ним сейчас происходит – сон.
Будет немного жаль, если Юджи не придет. Хотя именно этого Теруаки и боится больше всего.
Стрелки на часах обозначили полночь с тихим щелчком в механизме, минутная почти замерла, а секундная побежала вперёд, ещё дальше. Теруаки нервничает и слепо смотрит на дверь, которая кажется безжизненной. Холодная, ровная, идеально гладкая, кажется, противного салатного цвета. В темноте этого не видно. Прерывистый вдох и выдох – дверь, кажется, отодвинулась дальше, едва приоткрываясь.
Он почти сразу садится на кровати, так же, как в первый раз, испуганно забившись в угол. Есть что-то, чего нельзя изменить. Например, очень сложно поймать камень, который уже кинул. Теруаки не может изменить сейчас ровным счётом ничего, глядя, как дверь открывается всё шире, впуская сначала длинную тонкую тень, затем луч света из коридора, а потом – закрывается. Свет исчезает, а тень – нет. Так и остаётся на пороге, привыкая к темноте и ища в ней забившуюся в угол жертву.
Юджи решительно направляется к нему, в несколько шагов пересекая маленькую комнатку. Только сейчас он замечает, что эта палата едва ли не вполовину меньше его собственной. Но здесь точно такой же муляж окна, низкая тумбочка, прикрученная к полу узкая кровать, подушка, одеяло, и ремни. Взгляд почему-то цепляется за эти ремни, кое-где вылезшие из-под матраса. Ещё раз полностью окинув взглядом мальчишку, Юджи понимает, что это явно не то, что он ожидал увидеть. Он не знает, чего именно он так хотел, но определённо не этот уже надоевший полный ужаса взгляд и… нет, что-то в нем явно изменилось.
Теруаки сидит, едва дыша, и с плохо скрываемым обожанием смотрит на того, кого так долго ждал. Это странно – ждать свой ночной кошмар с нетерпением и почти отчаянием, но сейчас для него нет ничего странного. Необъяснимого. Юджи замечает плотные эластичные бинты на запястьях мальчишки, делающие его похожим на шарнирную куклу. Зачем они, для чего… И какой логикой руководствовались санитары, когда делали это, он не понимает, но это совсем не важно.

URL
2012-10-03 в 17:32 

Mi re ne
- Ты сказал, что написал, - как-то слишком громко для тихой палаты произносит он, не прекращая разглядывать Теруаки. На нем снова слишком много одежды, и одежда эта кажется чертовски лишней. А если она лишняя – значит, её надо убрать. Она мешает.
Теруаки сам скидывает одеяло, глубоко медленно дыша. Так страшно ему, наверное, ещё никогда не было. Как сказать Юджи, что у него нет ничего? Нет ничего, кроме огромного, всепоглощающего желания быть с ним рядом.
Быть. С ним. Рядом.
Дотянувшись до пальцев Юджи, Теруаки берет его за руку, тянет к себе, и заставляет коснуться своей груди. Там, где, по его мнению, всегда была душа. Только до этого она была неживая, словно бы её и не было. А сейчас – ожила. И от этого лёгкого прикосновения загорелась ещё сильнее, ярче. От этого прикосновения стало тепло, а по спине пробежали мурашки.
- Здесь, - тихо выдыхает, почти одними губами. Приподнимается на коленях, прижимая к себе ладонь Юджи так сильно, как только может. И, не дождавшись от него в первые секунды никакой реакции, немного разочарованно вздыхает.
- Ты не слышишь?
Теруаки уже сам, кажется, начинает различать эту странную льющуюся мелодию. Нет, её нет здесь, она не снаружи, она именно внутри. И так хочется, так безумно хочется, чтобы Юджи тоже её услышать. Он должен, он просто обязан!
Какое-то время Юджи растерянно всматривается в лицо Теруаки, не понимая совершенно, что он хочет. Что он должен услышать? Неровный стук сердца? Сорванное дыхание? Или попытаться услышать чувства и эмоции?
- Я слышу, - согласно кивает он, запуская руку в волосы мальчишки и сильно сжимая пряди, так, что тот тихо охает, тут же закрывая рот руками. Юджи чуть хмурится.
- Ты должен молчать, помнишь? Не мешай мне слушать, - шипит он почти угрожающим тоном, всматриваясь в лицо перед собой. Вроде бы он уже не такой маленький, но почему-то выглядит таким мелким… Сколько ему вообще? Шестнадцать? Восемнадцать? Или это просто обман зрения, и на самом деле он куда старше?
С силой толкнув его на кровать, Юджи уже не удивляется этой излишней покорности. Теруаки сейчас напоминает ему куклу – можно делать что захочется, кукла не будет против. Можно крутить и дергать, можно повернуть как угодно. А можно голову оторвать или глаза выколоть.
Теруаки тянется к нему, приподнимаясь, стараясь не обращать внимания на не очень-то бережные попытки Юджи уложить его обратно. Тянется, и старается быть ближе, отчаянно пытаясь высвободить свои руки из железных, кажется, захватов Юджи, чтобы… обнять его. Просто обнять, за шею, мягко притянуть к себе и услышать его мелодию тоже. Это плохо получается, и после звонкой пощёчины наотмашь, так что занесло голову, Теруаки забывает, что он хотел сделать. И почему он этого хотел.
- Юджи…
- Не мешай. Мне. Слушать.
Частое дыхание и затравленный взгляд. Теруаки даже не собирается сопротивляться. И снова готов покорно стягивать с себя одежду, когда слышит приказ раздеваться. Это именно приказ – сухой и четкий, отданный едва слышно, но кажется, что от звука чуть хриплого голоса Юджи закладывает уши.
В крохотное окошко под потолком льется лунный свет, холодным белым лучом проходя над кроватью, не попадая на нее, и упирается в закрытую дверь. Теруаки поджимает под себя ноги и стягивает майку, тут же касаясь холодной стены тощими острыми лопатками. Он ни разу еще не видел Юджи таким. Будто каменное изваяние, а не человек. Даже не верится, что это изваяние способно причинить боль. И поэтому он не на шутку пугается, когда Юджи хватает его за щиколотку и дергает к себе, сам слишком торопливо сдергивая с него штаны вместе с бельем. Прижав запястье к губам, Теруаки едва слышно всхлипывает, и тут же получает еще одну пощечину, намного сильнее прежней. Но Юджи злым вовсе не выглядит, напротив. На его бледных губах появляется легкая улыбка, и мальчишка впервые замечает, какие же красивые у него губы.
- Мне нравится. Мне очень нравится начало, Теруаки. Это… наверное именно то, что я хотел.
У Юджи кружится голова от заполняющей его душу мелодии. Она такая разная, изменяющаяся, темная, и бешеная слегка, будто писал ее какой-нибудь сумасшедший. Хотя, наверное, так оно и есть. Но каким-то непонятным чутьем, Юджи все-таки знает, что перед ним – не сумасшедший. Что Теруаки не псих, вроде него. Что он просто запутался и может, когда-нибудь сможет вернуться к нормальной жизни.
Но все это не имеет значения, пока в ушах звенит музыка. Юджи даже кажется, что он слышит шепот, сил которому сопротивляться нет.
Он так сильно царапает слегка раздвинутые бедра Теруаки, что на коже тут же ярко обозначаются полосы, но тот не издает ни звука. Только сильнее закусывает нижнюю губу, и словно нарочно сгибает ноги в коленях. Юджи резко наклоняется к нему, как зверь глубоко втягивая запах молодого тела, утыкается губами где-то под ребрами, и неожиданно с силой кусает. Так, что мальчишка дергается, но продолжает молчать.
В глазах все дрожит, виски пульсируют и горят огнем. Юджи рывком укладывает это безвольное тело на центр кровати и хватает за руки, зажмурившись и принимаясь целовать и кусать тонкие запястья, дыша все быстрее. На миг оторвавшись, он сталкивается взглядом с Теруаки, и едва не рычит – тот опять до ужаса боится его. На этот раз одной пощечиной дело не кончается, и очень скоро лицо парня начинает ярко пылать, а на прокушенной губе появляется кровь.
Рывком перевернув его на живот, Юджи низко склоняется, оставляя горящие поцелуи и болезненные укусы на узкой мальчишеской спине, он, кажется, прикасается к нему везде, где только может. А потом принимается методично отвешивать шлепки по ягодицам, что-то шепча, едва слышно выстанывая ему на ухо. Теруаки стонет в подушку, все сильнее зарываясь в нее лицом, и чувствует привкус крови во рту, вздрагивая от каждого шлепка, в какой-то момент выгибаясь и сам подставляясь под наказывающие его жестокие руки.
- Мне очень нравится, ты слышишь? Ты просто гений… - тихо стонет Юджи ему на ухо, больно кусая мочку.
Теруаки дрожит всем телом и только кивает, неожиданно поднявшись и схватив его за плечи. В его глазах плещется безумие, он сам отчаянно нарывается, лезет и понимает, что сейчас снова обрушится боль.
Удары почти такие же сладкие, как поцелуи. Царапины, укусы, кровоподтеки, уже сразу начинающие темнеть – все это заставляет Теру крепко сжимать ноги и чувствовать, как сильно у него встает, бесстыдно, нетерпеливо. Настолько, что головка увлажняется моментально, стоит только почувствовать еще один удар на коже.
Юджи снимает через голову майку, точно такую же, как у Теруаки, и бросает куда-то на пол, ухватив парня за руки и вновь прижав к постели, заставляя лежать на спине. Усевшись верхом, он разводит его руки, пару секунд любуется, и внезапно замечает перепачканные в крови губы. Это действует так, будто в вены загнали жидкий огонь, и в то самое мгновение, когда Теруаки вспоминает, что Юджи ни разу еще не целовал его, тот наклоняется и впивается в его губы. Жадно и бесконтрольно, сразу же сметя все рамки робости и настойчиво пробираясь языком в чужой рот. Этот поцелуй стоит того, чтобы ждать его так долго.
Блеклые и полузабытые воспоминания о поцелуях с девушками разбиваются на мелкие осколки по сравнению с тем, что Теруаки чувствует сейчас, лишь на секунду ошеломленно раскрыв глаза, и тут же принимаясь отвечать со всей страстью, на какую вообще способен. И это тоже – больно, губы немеют под таким напором, ласкающие языки трутся друг о друга, и дыхания нет, легкие растеряно хлопают вхолостую. Теруаки не замечает, в какой момент Юджи накрепко перетягивает его запястье ремнем, неожиданно сильно завязав, а потом тянется и к другой руке, полностью обездвижив тело под собой.
Он не умеет ласкать, не хочет, ему никогда это не нравилось, и внезапные напоминания о нормальной жизни сейчас вызывают лишь досаду. Юджи имел отношения с мужчинами, но ни один секс не произвел на него такого впечатления, как то, что происходит сейчас между ним и его гитаристом. А ведь ничего еще даже не успело толком начаться.
Теруаки смотрит на него со странной смесью страсти и испуга, его губы горят, а грудь быстро опускается и поднимается, повинуясь сорванному дыханию. Наклонившись, Юджи кусает его в шею, совершенно не жалея, а потом все ниже и ниже, чувствуя сопротивление, но уже зная, что сопротивляться долго Теруаки не сможет. Сползая ниже и перехватив его под колено, свободной рукой он накрывает уже истекающий смазкой член, и принимается быстро двигать по нему, сильно сжимая ладонь. От этого поведение парня меняется, и он едва сдерживает стон, за что немедленно вновь получает наказание, но уже иным образом. Внутреннюю сторону бедра обжигает резкая боль, будто его укусил дикий зверь, и Теруаки все же вскрикивает один раз – тихо, испугано, дернувшись и тут же судорожно зашептав «прости», и имя своего мучителя, ночного кошмара, который сейчас неотвратимо тянет его к новому ужасу.
На ранке собирается кровь, медленно течет по бедру, и Юджи поднимает голову на миг, облизнув губы. Теруаки выглядит так, будто его исполосовали ремнями, и это действительно отличная идея, вот только ремня у Юджи нет. Продолжая наблюдать за подрагивающим мальчишкой, все быстрее лаская его рукой, в какой-то момент начав массировать большим пальцем головку, Юджи уже сам кусает губы, едва соображая, где он и кто с ним. Потому что мелодия, от которой уже некуда деться, сводит его с ума своей красотой и жадностью. Ей хочется больше. И Юджи тоже хочется еще больше. А Теруаки кончает, вздернув бедра вверх, в последний раз толкнувшись в ласкающую ладонь, но молчит, и это Юджи до безумия нравится.
Убрав руку, продолжая сидеть на постели между раздвинутых ног парня, он медленно проводит по тыльной стороне своей кисти кончиком языка, пробуя вкус. По телу продирает жаркая волна, сосредоточившись где-то внизу живота, и Юджи быстро приспускает штаны, подаваясь к Теруаки ближе, успев лишь двумя пальцами легко провести под его набухшими яичками, между ягодиц. Тот дергается, пытаясь приподняться, и уже готов закричать, но на его рот вновь, как в первый раз, ложится жестокая рука. Теруаки замолкает, едва дыша, уже не сопротивляясь, когда Юджи забрасывает его ноги себе на плечи, и придвигается совсем вплотную, тяжело упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы.

URL
2012-10-03 в 17:33 

Mi re ne
Вспышка боли обжигает сознание, дыхание перехватывает настолько, что ни крикнуть, ни вздохнуть. Протестующие мышцы орут от боли, его словно обжигает огнем где-то внутри, так глубоко, как еще никогда не было, и это совсем не похожее ни на что ощущение. За первой лавиной боли тут же обрушивается вторая, еще более сильная – Юджи начинает двигаться, сразу и сильно, хотя ему тоже чуть больно, и так невыносимо горячо и узко. Каждый толчок будто какая-то особо изощренная экзекуция, Теруаки не чувствует ничего, кроме этой боли, но само осознание того, что сейчас он и этот чокнутый псих слились в одно целое – только это заставляет его едва слышно скулить, и мелко-мелко двигать бедрами навстречу, больше мешая, чем поддерживая хоть какой-то ритм. Юджи раздраженно хватает его за бедра, заставляя замереть на месте, и вбивается все сильнее, в какой-то момент ощутив, что двигаться стало намного легче. Опустив взгляд вниз, он видит, что между ягодиц мальчишки собирается кровь, мелкими каплями капая на простынь. Тяжело сглотнув, Юджи резко наклоняется еще ниже, глядя Теруаки в глаза и, не останавливаясь, входит в него все быстрее, все сильнее подталкивает и проникает на всю длину, терзая распростертое под собой тело, но его обладателю уже все равно, и тихие, едва слышные стоны давно не кажутся болезненными.
- Это лучше… лучшее… что я слышал.. за всю жизнь… - уткнувшись Теруаки в висок, шепчет Юджи, мелко дрожа всем телом, несколько раз с силой, жестоко проникнув в него, и кончая первым, с судорожным всхлипом. Если бы не этот ослепительный миг оргазма, он бы непременно почувствовал, как в ответ подался к нему его признанный гитарист, молча кончая следом.
В комнате совсем темно, тусклый свет, льющийся из окошка сверху, давно померк. Должно быть, Луна зашла. Юджи приоткрывает глаза, но ему не хочется смотреть на часы, ему не хочется вставать и одеваться, и снова красться тайком в свою комнату. Теруаки под ним не шевелится, неужели спит… Но уснуть после такого невозможно.
- Мы с тобой должны… Должны вернуться. Нас ждут. Они не могут без нас. И поэтому… мы будем делать все, чтобы отсюда выбраться, слышишь, малыш? – тихо шепчет Юджи парню в шею, мягко касаясь губами кожи, вновь закрывая глаза.
Теруаки едва заметно кивает, не в силах даже прошептать, и чуть дергает руками, смутно боясь, что Юджи так его и оставит. Но тот этого не делает, снимает ремни, а потом медленно встает и одевается, хотя больше всего на свете ему хочется остаться сейчас. Остаться и уснуть на этой узкой больничной койке, слишком тесной для двоих.


***

Теру опаздывает. Торопится что есть сил, но все равно опаздывает. И хотя Камиджо, конечно же, ничего ему не скажет, это все равно неприятно. Нехорошо заставлять человека ждать, тем более, если этот человек – любимый.
Они вместе уже около полугода, а Теру все не может привыкнуть, каждый раз с какой-то робостью соглашаясь остаться на ночь. Ему так хочется верить, что за это время он сумел лучше узнать Камиджо, но в чем-то вокалист по-прежнему остается для него загадкой. Очень приятной загадкой.
В «Mirror» сегодня как-то непривычно полно народу. То ли сказывается ранний субботний вечер, то ли это место, наконец, обрело популярность. Теру будет жаль перебираться в какое-то другое кафе, но он прекрасно понимает, что Камиджо больше всего на свете нужна соответствующая атмосфера покоя. А в зеркальной кофейне этого в последнее время все меньше.
Он вбегает по ступенькам на низкое крыльцо и дергает дверь, тут же отозвавшуюся мелодичной трелью колокольчика. Это тоже так по-европейски, что Теру каждый раз улыбается едва заметно, переступая порог этого заведения.
Камиджо его уже ждет, разумеется, на своем любимом месте – на диванчике у противоположной стены. Теру отмечает, что сегодня вокалист какой-то особенно прекрасный, хотя знает, что любовь – в глазах смотрящего. Он просто очень сильно любит этого человека.
- Прости, в туннеле встал поезд, а потом я никак не мог поймать такси, - извиняясь сразу же, он садится рядом, и очень сильно жалеет, что они в общественном месте, и нельзя обнять вокалиста.
Но Камиджо это, кажется, совсем не смущает.
- Теру-кун, когда ты перестанешь извиняться по пустякам, и особенно передо мной? – слегка опустив темные очки, Камиджо тянется к нему и легко целует в щеку, ближе к виску. От легкого и такого нежного прикосновения Теру чувствует, как колко-горячо становится щекам, и не может не улыбнуться.
- Я ноты привез… Чуть не забыл, выскакивая из дома. Не знаю, понравится ли, оно вновь какое-то слишком…
- …сумасшедшее?
Теру кивает, усмехнувшись. Камиджо всегда говорит ему, что он пишет какие-то потрясающе-бешеные мелодии. Но почему так выходит, гитарист понятия не имеет. Это уже не имеет никакого отношения к прошлой группе, это просто есть, и бороться с этим бессмысленно. Хотя, несмотря на то, что Камиджо всегда его поддерживает в горячих спорах с Хизаки, Теру все равно немного неуютно. Несмотря на то, что об их отношениях Хизаки знает, и совершенно искренне рад за обоих.
Им приносят лимонный чай и запеченное яблоко – излюбленная сладость Теру. Перед Камиджо уже давно стоит едва тронутый кофе с корицей, но, кажется, вокалист его даже не замечает, полностью погруженный в неровно исписанные листки партитур. Теру знает, что он не слишком хорошо умеет читать с листа, но каким-то непостижимым образом каждый раз верно угадывает мелодию, иногда даже тихонько напевая ее. Вот и сейчас Камиджо уже знает, какой будет их новая песня.
Мелкими глотками отпивая ароматный чай, Теру исподтишка смотрит на любовника, вокалиста, абсолютного идейного вдохновителя группы, и не понимает до сих пор, почему бывает такая любовь. Почему все, что делает Камиджо, к чему он прикасается, ему по определению нравится, хотя вкусы у них совершенно разные. Взять даже эту кофейню. Гитарист, наверное, никогда в жизни даже не зашел бы сюда, если бы не Камиджо. И раньше ему совершенно не нравились зеркала, особенно многократные отражения в них, когда кажется, что ты в лабиринте, и где из него выход, что здесь настоящее – непонятно.
Камиджо все-таки снимает темные очки, положив их на столик, и собирает волосы назад, слегка встряхнув головой. Теру немедленно хочется податься ближе и по установившейся излюбленной привычке перебирать эти карамельные пряди, всегда пахнущие так, что хочется зарыться в них лицом. Камиджо ловит его взгляд, и слегка улыбается, достав ручку, выводя в уголке одного из листков что-то, спустя секунду развернув к Теру. Тот смущенно улыбается, опуская взгляд в чашку с лимонным чаем.
- Я тебя тоже.
Резкий звон дверного колокольчика они уже оба не слышат, слишком поглощенные друг другом и новой мелодией, которая пока существует только на бумаге и только в зеркальных стенах «Mirror».

URL
2012-10-03 в 17:33 

Mi re ne
***

Теруаки делает свободный вдох-выдох и осматривается по сторонам, улыбаясь прохожим. Гулять по оживлённым, неожиданно тёплым весенним улицам приятно. Гулять свободно, гулять без пристального внимания людей в белых халатах. Гулять не в серых стенах. Гулять не среди больных людей в униформе.
Кажется, за время в больнице он отвык от этого. Так сильно отвык, что до сих пор не может привыкнуть. Хотя прошло уже что-то около года. Может быть меньше, но Теруаки не хочет вдаваться в эти подробности. Главное, что его отпустили из этого страшного места. Отпустили домой.
Не то чтобы его там вылечили, избавили ото всех его фобий и мыслей. Но свести счеты с жизнью больше не хотелось. Хотя Теруаки знал, что благодарить за это нужно не докторов и не лекарства. И только выйдя из больницы он осознал, какое это счастье – быть где угодно, только не там.
Прогулка пешком по городу. В руках у него пакетик с тремя яблоками, четвёртое – в другой руке, уже наполовину съеденное. Солнце приятно пригревает, Теруаки размышляет, правильно ли он сделал, когда решил опять осветлить волосы. Пока вопросов важнее этого нет. За всё время, пока он проходил лечение, результат прошлых окрашиваний пошёл насмарку.
Интересно, насколько жалко он выглядел тогда, когда вышел за высокую глухую ограду клиники? Впрочем нет, вот это как раз совсем не интересно. Решительно мотнув головой, Теруаки закусывает уголок губы. Ему всё-таки есть то, о чём можно жалеть.
Юджи… Юджи ещё оставался там, когда Теруаки ушёл. Они часто виделись после той ночи. Юджи приходил, и они вместе писали музыку, слышную только им двоим. Это длилось до января, и казалось, что никогда не закончится. Наверное, это можно было назвать счастьем, если только бывает счастье в таких отношениях, зародившихся в стенах психиатрической клиники.
А потом… потом он очень скучал на протяжении почти трех месяцев, когда лишился этого странного общения и проведенных вместе ночей. Теруаки перевели в другой корпус, потому что лечащий врач счел его состояние удовлетворительным. А еще через три месяца его неожиданно выписали, и разом навалились другие дела и заботы, так что думать о Юджи совсем не получалось. Но уже после возвращения домой, Теруаки вспоминал о нем каждый раз, когда отворачивался ночью лицом к стене и укрывался одеялом с головой.
Обратив внимание на то, где он сейчас находится, парень едва слышно присвистывает – длинный плотный высокий забор во всю улицу, и где-то там, за ним, такой до боли знакомый корпус. Интересно, кто сейчас живёт в его палате? Или может быть, уже никто? Интересно, Юджи ещё приходит туда? Или…
Он не замечает, как ускоряет шаг и оказывается рядом с воротами. Кажется, больных навещают, вроде бы их можно навещать. Но он никогда не видел, чтобы к кому-нибудь из пациентов, или даже к нему самому сюда приходили родственники или друзья. Значит, всё-таки нельзя?
Прислонившись спиной к забору, он поднимает перед собой пакетик с яблоками и едва заметно улыбается сам себе.
«Ты такой смешной. Сейчас – весна. Ты разве не видишь?..»
Пора домой. Делать здесь больше нечего. Найдя в кармане кое-какую мелочь, Теруаки направляется к метро. Местность здесь непривычно пустая – люди редко встречаются. Остановиться, обернуться, и в последний раз посмотреть на безликий забор. Хватит, больше он сюда не вернётся. У него теперь совсем другая, новая жизнь.
Резко развернувшись снова к метро и сделав буквально пару шагов, Теруаки неожиданно врезается в кого-то, яблоко выпадает из руки, а в голове резко вспыхивает острое ощущение дежа вю.
- Я так и знал, что найду тебя здесь, - тихий знакомый голос заставляет замереть на месте, выбивая воздух из лёгких.
«Так не может быть, не может быть, это шутка».
- Юджи? – Теруаки не верит своим глазам, отступая на шаг назад, но на самом деле его бывший сосед уже давно взял его за плечи и отпускать не собирается.
- Что такое? Ты как будто призрака увидел, - усмехается он, откидывая длинную чёлку со лба. Теруаки отмечает, что сейчас Юджи выглядит намного лучше, чем при знакомстве. Ещё бы.
- Ты? Я думал, что ты… тебя, там… ты здесь? Как ты…
- Тихо.
Юджи точно знает, что никакой больницы не было. Юджи точно знает, что реальным был только Теруаки – и он таким и остался. Только, кажется, стал ещё лучше. На когда-то бледных щеках появился румянец, а на тонких губах – лёгкая улыбка. Не вымученная и не случайная, а совершенно искренняя. Юджи хотел петь. Он так до одури хотел петь, что не знал, что сделать с собой, чтобы его вновь не сочли сумасшедшим.
Оправиться от пребывания в этом страшном месте было сложно. Было сложно сделать это в полном одиночестве, когда Теруаки внезапно исчез, но, кажется, ему всё-таки удалось, ровно настолько насколько это вообще было возможно. Юджи было плевать на единодушное мнение докторов, что диагноз, который ему там поставили, никогда не исчезнет сам собой. Это бред. Он абсолютно здоров.
- У нас летом тур, помнишь?
Теруаки долго смотрит на него, пытаясь осознать происходящее. Значит, Юджи тоже выпустили? Значит, должны были вылечить? Но как так получилось? Как такое может быть? И всё же вот он, стоит перед ним, самый настоящий, из плоти и крови, и такой… такой странный. Свой. На самом деле Теруаки всё это время ждал его, всегда ждал, как тогда, там, в больнице. И, наконец, дождался.
Вместо ответа он просто обнимает Юджи, крепко прижимая к себе, чаще задышав. Так не бывает, эта мысль упорно бьётся в голове, но всё же это случилось. Новая жизнь? Да. Кажется, теперь она наконец-то началась.
- Наверное, надо уйти отсюда, - едва слышно замечает его бывший ночной кошмар, и молча отводит его в сторону, а потом дальше, к метро. Теруаки не спрашивает, куда они поедут, и не спрашивает зачем. И только поняв, что остановились они напротив какой-то кофейни со странным названием, он вспоминает о том, что у него почти нет денег.

…Здесь неожиданно уютно и тепло, хотя слишком, слишком много народу. Но это совершенно не мешает Юджи рассеяно теребить рукав куртки Теруаки, не давая тому убрать руку со стола.
- Ты знаешь… у меня иногда странные мысли появляются… - тихо говорит он, глядя куда-то поверх плеча парня, вглубь зала. Теруаки невольно отмечает, что зеркало за спиной Юджи хитро отражает его профиль, и профиль этот необычайно красив.
- Что за мысли?
- Кажется, будто я сплю. И все, что со мной происходит – не настоящее.
Юджи с трудом даются эти слова, Теруаки чувствует его напряжение. Тогда, в клинике, он до смерти перепугался бы, решив, что этот псих, мнящий себя вокалистом, сейчас снова ударит его. Но теперь все иначе. И теперь этот «псих» для Теруаки вовсе не псих. Возможно, он самый главный человек в его жизни.
- Мне тоже иногда так кажется, - тихо говорит он, в ответ легко сжимая ледяные пальцы Юджи.
- Да?
- Да. Но это не на самом деле.
- А что… на самом деле?
Теруаки слабо пожимает плечами, медленно сплетая свои и его пальцы в замок. Ему до безумия хочется, чтобы Юджи остался рядом с ним навсегда. И вместо маленькой комнатки в психушке у них была какая-нибудь побольше. Может быть, в съемной на двоих квартире.
- Ничего нет. Есть только мы. И, Юджи, я… я, кажется, тебя люблю. Вот это точно есть на самом деле.
Между ними повисает неловкая тишина, в первую очередь, потому что один сказал то, чего никогда никому прежде не говорил, а другой услышал то, чего никогда прежде не слышал. Ни от кого. Ни разу за всю жизнь. И, признаться, уже и не думал, что услышит.
Пальцы Юджи чуть крепче сжимаются, а сам он откровенно боится поднять взгляд, но когда все же делает это, Теруаки видит в его взгляде что-то иное. Чего не было прежде. И понимает в эту минуту, что, может быть, невозможно до конца вылечить психа, как невозможно полностью заставить самоубийцу не думать о суициде, но психа вполне можно любить. Так почему бы ему, неудавшемуся самоубийце, не посвятить свою жизнь тому единственному психу, которого он полюбил.
Юджи хочется что-то ответить, но он не может, лишь ласковым и чуть рассеянным движением поглаживая чужие пальцы в своей руке, вновь переведя взгляд куда-то вглубь зала. И наблюдает за двоими, только что поднявшимися с диванчика в углу и теперь идущими на выход. Двое таких разных мужчин, сразу видно – один намного младше и даже ростом ниже. Но между ними какая-то связь, какая-то тонкая, крепкая нить, которую так просто не разорвать.



***

…Камиджо неожиданно оборачивается уже на пороге «Mirror», чувствуя чей-то взгляд в затылок. Напряженно вглядываясь, он не замечает никого знакомого, и только странная иллюзия отражения одного из посетителей за дальним столиком бросает его в мимолетную дрожь.
- Что такое? – Теру придерживает дверь, тоже оглянувшись, не понимая, почему вокалист так странно замер.
- Ничего. Просто показалось… - отвечает Камиджо, медленно вновь повернувшись к Теру лицом, задумчиво кусая уголок губы, - Пойдем, у нас ведь мало времени.
У зеркала всегда два лица. Если смотреть на себя слишком долго, со временем становится непонятно, какой из двух тебя – настоящий.

URL
   

Rose

главная